зеркало
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
14:54 

Запись № 1

подпись, нарушающая правила сайта
инет и аниме доведут до цугундера

20:04 

избранный

подпись, нарушающая правила сайта
депутат Нео

14:23 

Зарисовочки о тяжёлой женской доле

подпись, нарушающая правила сайта

Любые операции

Объявление: «ПЛАСТИЧЕСКАЯ ХИРУРГИЯ. ИЗМЕНЕНИЕ ФОРМЫ НОСА, УШЕЙ, ГУБ, ГРУДИ. ПОДТЯЖКА ЛИЦА. ИНТИМНАЯ ХИРУРГИЯ. Для вас, дорогие женщины, 8 марта скидки 3 — 5%!»

Изменение формы носа

Что сделал бы Сирано, если бы ему предложили такое? Я думаю, убил бы нахала на дуэли.

У женщин в текущем времени всё тяжелее. Это Софи Лорен может позволить себе какой угодно нос — такую красоту ничем не испортишь. А остальным что делать? Омиллионериться, изображая на детских утренниках Бабу-Ягу (гримироваться не надо)? Ну как жить с этим маминым «ну потерпи, доченька — денег нет», с её утешениями, что он сам дурак, если за носом души не разглядел. Да уж, за ТАКИМ носом разглядишь… Нупотерпеть приходится долго, и время даёт понять, что теперь денег надо и на омоложение тоже, и на похудение (сложное слово липосакция, применённое к человеческому телу, обретает вес золота). И безнадёжность, и мама — старая, и текущий от соседей потолок, и старая панцирная сетка под спиной каждую ночь — как липкая скрипучая паутина, из которой не выбраться. И окно начинает казаться выходом из или входом в — ты ещё не знаешь. Манит настойчиво, и каждый день всё труднее п-р-о-с-т-о-о-т-о-й-т-и-о-т-о-к-н-а: сейчас лето, окно открыто всегда, как возможность начать всё заново. Или опять всё окончить так.

В бреду июня-июля-августа ты не замечаешь взгляда из окна напротив. Мужчина смотрит на тебя внимательно и, хоть ты его не видишь, он хорошо видит тебя. На неизвестной войне он оставил правую руку, но зрение у него орлиное. Он видит даже то, чего ты ещё не собираешься делать, о чём ещё не знаешь… И однажды ночью он ломает твою входную дверь, вбегает в комнату и успевает схватить тебя на последнем шаге в воздух и первом шаге в ничто — одной левой.

Изменение формы ушей

Надоело слышать: «Ба-а-абушка, а почему у тебя…» — и так далее. Обидно, что это задевает большеухих, ушастых, лопоухих и ещё разных других женщин, которые имели несчастье в один из прекрасных дней текущего времени обратить внимание на форму (а в тяжёлых случаях и цвет) своих ушей. И вот — жизнь положена на собирание денег на операцию, потрачено пять лет жизни на общую анестезию, и через день, счастливая и довольная, она выходит в новый мир — мир людей с нормальными ушами. И всё. Больше ничего не происходит, и нечего написать самому лютому графоману. Её мечта — сбылась. Но поздравлений она почему-то не принимает.

Изменение формы груди

Сколько можно её таскать? Мужики пялятся, летом вываливаешься из одежды, и ни одна маечка, которые носят эти, худенькие, стройненькие, воздушненькие, — НЕ НАЛЕЗАЕТ НА НЕЁ. Услышанное на улице где-то за спиной «корова» отзывается в груди эхом… (и эхо не оттого что она такая огромная, а оттого что вздрагиваешь, думая, что это сказано в твой адрес). И всю энергию — в работу, экономишь на всём, даже не ешь иногда (отчего она начинает отвисать и становится просто невыносима)… И вот — желанный кабинет. «Девушка, подумайте ещё раз. Вы себе не представляете, сколько женщин мечтают о такой груди, как ваша…» — «…и мужчин тоже, судя по вашему взгляду». — «Простите ради бога, я не хотел вас обидеть». — «Ничего, я всё понимаю. Это у вас безусловный рефлекс. Так сколько?» — «Ну хорошо… Давайте посмотрим: двести долларов плюс…» И вот ты паришь по улице с незаметным вторым размером. И… а где взгляды? И в темноте, шорохе простыни и сопении слышишь огорчённый шёпот: «Маловата будет…»

Подтяжка кожи лица

Ей, конечно, страшно. Но она всё равно идёт. А что делать, если сегодня утром она услышала: «Э-э… да ты у меня совсем старушкой глядишь…» Да уж. Конечно. Пятьдесят три и тридцать (выглядящие на двадцать пять) — разница. Сколько было трудов... И эти дурацкие длинные пьяные разговоры на скользкие темы, и кучи дорогих шмоток («Это же дорого…» — «Ерунда, считай это подарком любимой подруги»), клубы, рестораны, в только что купленном домашнем кинотеатре («Да не шикую я, давно собиралась, а тут… Возьмём этот?») — «Малхолланд драйв» сквозь вино и томные взгляды. Но дороже всего тебе стоили её рассказы о мужиках — толпах, кучах, стаях, — которых она и которые её. Наконец через «я так не могу», «ну разве так можно», «может, не надо…» — да. И через неделю услышать «старушка»? Банковский счёт съёжился, ожидая нового удара, и правильно. Ты, конечно, понимаешь, что деньги скоро, совсем скоро кончатся, и что тогда делать, ты совсем-совсем не знаешь, но ты — идёшь. «Хирурги у нас высококлассные, так что о результате не беспокойтесь. Но должно пройти некоторое время, понимаете? Швы должны зажить, нужно будет беречь лицо…» — «Да, хорошо. Когда операция?» — «Давайте пятого марта».

Звонок. Наконец-то. «Привет». Справляешься с собой и почти не дрожащим голосом произносишь: «Привет. Ты долго не звонила». — «Были… Дела. Я звонила тебе пятого, хотела предупредить, что уезжаю, но у тебя был отключён телефон…» — «Прости», — произносишь ты, не успев себя остановить. «Да ладно, ничего», — в её голосе действительно ничего. Совсем. «Приходи в гости». — «Забегу на днях, созвонимся». И вот — снова звонок, теперь в дверь. Её натянутая улыбка становится насмешливой (зато естественной): «Ты сделала пластику?» И садится пить чай, и отказывается от вина, и говорит больше с мобильником (мужской голос!!!), и через час оставляет тебя и твоё израненное лицо. В пустой квартире. Нет. В пустоте.

Интимная хирургия

Деньги нужны, а чтобы их заработать, надо сделать подтяжку всего. А чтобы её сделать, нужны деньги. Старая кляча, говорят. Ну да. Двадцать семь. Только потаскана не по возрасту. Конечно. Родители в деревне уже не сеют и не пашут — под девяносто. И сын в интернате — ждёт. Умный он, Славка. Тогда заметил на руке синяк — хороший такой, в форме большой пьяной лапы, — и спрашивает: «Мам, а это ты, наверное, оступилась и падала, а тебя какой-то дядя схватил и поддержал, чтобы ты не упала?» Да, Славик. Только не падала твоя мама, а падла. Дядя — да, схватил. И подержал — первые два дня помнятся ясно. И не чтобы не упала, а чтобы не убежала, славна будь, сутенёрская братия, а с ними — все любители халявы и сложного секса… Ну ничего. Ещё неделю — и можно будет ложиться, для разнообразия на операцию. И Славке на счёт денег ещё добавить. И маме лекарств для папы отослать. И... Ладно. Там видно будет.

«Обратно в девицы — не гарантирую, но так, чтобы… ну… товарный вид…» — сволочь, разглядел-таки. Ладно. «Товарный вид в нашем деле совсем не главное», — привычно и масляно смотришь ты, и всё как всегда… В общем, восьмое марта, скидка аж три процента, да теперь ещё ты клиентка номер тысяча, и поэтому скидку удваивают: шесть процентов от стоимости операции можно положить в карман. То есть отнести на почту — Славке… «У нас отличный наркоз. Спать будете, как младенец, проснётесь красавицей…» «Сейчас, значит, не красавица...» — успеваешь подумать ты и проваливаешься в тоннель, а потом в какие-то странные сны, которые перекачивают тебя помаленьку куда-то вглубь, и ты уже не помнишь, кто это — Славик, и с омерзением подозреваешь, что это тот сутенёр, у которого особо цепкие руки и больная фантазия. Потом в голову врывается голос: «Да она дохнет, блин!», но тут же глохнет (или дохнет), потому что ты ныряешь — и плывёшь — в тишину.


21:48 

подпись, нарушающая правила сайта

Охотник

«На смерть во все глаза не взглянешь».

Русская пословица

Первый след

1. Летнее время

Похороны отца были холодные: заканчивался ноябрь. Ветер — медленный и пронизывающий, мама — со свежей, как первый снег, сединой в волосах через силу снимает руки с крышки запаянного гроба.

Егор не подошёл попрощаться с отцом, потому что видел, кто в гробу на самом деле. Там сидела смерть. Она забавлялась изо всех сил. Её любимое развлечение было — хорониться. И Егор чувствовал её жёсткий запах и видел тонкие чёрные когти: они показались из-под цинковой крышки и бесследно втянулись внутрь… Потом — жёсткий, как её запах, смешок, острый и сухой: битые стёкла в пыли.

Тогда Егор в первый раз испытал жгучую ненависть и захотел изловить смерть.

После похорон мама заболела. Всю зиму она лежала, как снег, и начала таять весной… Эту зиму Егор запомнил так: темнота, тёплые бабушкины руки гладят по голове, воет метель…

Весной Егор поправился. Он заходил иногда к маме — к весне она стала совсем прозрачная; сидела на кровати, опираясь спиной на подушки, и смотрела на Егора чистыми-чистыми глазами. «Такие прозрачные, потому что светлые и влажные. В них слёзы», — думал Егор, и у него начинало щипать в носу, однако он не плакал: боялся, что горячие слёзы растопят маму, как снег, и она исчезнет…

Он обещал себе, что на этот раз смерть не пройдёт, он защитит маму. Он читал ей вслух сказки (весной мама очень их полюбила), и однажды сквозь Иванушкины разговоры с Бабой-Ягой услышал знакомый рваный смешок. Когда он поднял глаза от книги, мамы в комнате уже не было. Он услышал только пыльный шорох и звон битого стекла.

Ненависть Егора стала глубже.

Потом Егор с бабушкой переехал в маленький город, тихий и тёплый. Бабушка работала сторожем и вахтёром, а для Егора наступило лето.

Наступило время войны. Война была древняя, та, в которой всегда сражались и будут сражаться до конца времён все мальчишки. Дрались бандиты и милиция, индейцы и бледнолицые, контрабандисты и пограничники, двоечники и отличники… В этой войне от мая до сентября всё было возможно: бывший друг — в лагере противника, бывший враг — спасает из плена. И каждое утро начинается отличный долгий день — можно успеть расставить всё по местам и встать на место самому.

Неигрушечные солдатики... Навеки, до тех пор, пока новое летнее время не сделает ещё один круг, не повернёт всё, как нужно.

Егор тоже воевал. Он перезнакомился со всеми мальчишками, знал «командиров», знал «рядовых». Казалось, весь его мир теперь был — летнее время и тактика жестокого боя, в котором он не рядовой, не генерал — солдат.

Вечерами ребята с ритуальным «До завтра!» по одному падали в сумерки родных дворов, и Егор тоже шёл домой. Пыль под ногами и изредка — скрип битых стёкол. Он не знал, что скоро станет охотником, но чувствовал это глубоко в сердце и не боялся, потому что был не один. С ним была его ненависть.

2. Первая охота

…только тихо, тихо!.. Усмирить жаркое от бега дыхание, чтобы не было слышно в ушах только что умолкшего топота пацанов… Оружие под рукой… Глазами — ребятам: ты — за Кириллом, ты — за теми тремя, я — прямо, ты — стой здесь, вдруг вернутся… Здесь — это Граница, а дальше — Заросли. Там неуютно: слишком тихо, слишком заросло всё бурьяном, слишком неприветливы камни и осколки стекла под ногами. Едкая, слишком острая пыль.

Да ладно. Если Кирюха со своими решил, что Егору слабо достать их из Зарослей, пусть готовится… Перехватить поудобнее автомат… нет, пусть будет меч (за эту палку соседский Антон предлагал Егору всё лето поливать за него огород и даже прополоть картошку, но это уж дудки. Такой меч-автомат-бумеранг-томагавк променять на пару часов отдыха в тенёчке — ха!). Да, меч… нет, это ружьё. Мощное и меткое, как и сам он сейчас. Пленных не брать…

И тут он услышал, как под сандалём хрустнуло битое стекло. Вздрогнул и сбил шаг, не заметил камня, споткнулся, упал. Ух-х-х, пылища навозная… Бесшумно поднялся — и тут же понял, что идёт по следу, свежему, ещё не оставленному следу смерти. Да. У смерти свежий след — тот, который ещё не оставлен. На телах умерших. На душах оставшихся жить. Егор до скрипа стиснул зубы, сдерживая ненависть. Она взвилась и билась теперь, как флаг на ветру, как бешеный конь плясала в жилах, и Егор натянул поводья изо всех сил. Что говорил отец? Злишься — побеждён. Значит, спокойнее. Тихо, тихо. Кончиком ружья-палки он чуть отвёл ветку слева. Сюда! Она здесь! Бросок!

Со страшной силой его кинуло назад. Потом был такой грохот, что Егор не сразу его услышал. Потом была тишина. И в этой тишине, как игла сквозь подушку, — жёсткий смешок.

— …контузия. Шрамы останутся, конечно. Он у вас счастливчик, легко отделался, сами видите… — тихо говорил кто-то поблизости, когда из ушей Егора посыпались тонкие песчаные струйки глухой тишины и он начал слышать. Бабушкин всхлип. Вон она, у входа в палату (я в палате), доктор что-то ещё говорит… И снова наступила темнота, но уже со звуками: чей-то плач, крик. «Остался один… Больше никто не выжил… Последний умер час назад от потери крови, а его отец его в тяжёлом состоянии — сердечный приступ…» Из темноты подняли тёплые бабушкины руки. Утро. Бабушка смотрит на него мамиными глазами (странно, должно быть наоборот — это же у мамы были бабушкины глаза, а получается…), и по щекам, по морщинкам, как по ущельям, быстро, как маленькие горные речки, бегут прозрачные слезинки. А голос ничуть не дрожит и тёплый — такой же, как руки:

— Ничего, Егорушка… Потерпи, всё пройдёт…

Егор закрыл глаза и только теперь почувствовал, что грудь и живот саднит.

— Чем это меня, бабушка?

— Врач говорит, осколками. Мина там была… или бомба… Взорвалось всё, тебя-то воздухом назад отбросило, а ребяток всех скосило... Война-то, по сю пору людей забирает, проклятая…

Дальше Егор не слушал. Он понял, что проиграл. На этот раз. Боль испуганно попятилась, слёзы высохли: обоих прогнала ненависть.

3. Первый урок

Теперь Егор уже не мог забыть свою ненависть, она точила его, как точит смертельная болезнь, как точит ржа. Рукопашный, дзюдо, пятиборье… Он не знал, куда ему деть, как выплеснуть жидкое пламя ненависти к смерти. Он чувствовал жгучее желание изловить её (ненависть или смерть?), посадить на самую крепкую цепь, чтобы больше не было её среди людей...

Дядя Вова взял его с собой на охоту. Было немного неловко: пятнадцатилетний пацан среди сильных громкоголосых мужчин. Но эта неловкость прошла быстро, как только Егор «уронил» на мягкую хвойную подстилку одного из них (тот в шутку решил поднять мальчишку одной рукой: «Ох, и тощий ты! Соплёй перешибёшь!») под общий смех. В смехе этом расслышал Егор удивление, уважение и… страх?

А как люди боятся смерти? Так же? Сильнее? Да, наверное сильнее… Хочешь поймать зверя — стань как он, это тебе любой охотник скажет. Охотишься на оленя — будь оленем: почувствуй силу в лёгком теле и спящий ветер ног, готовый унести от любой опасности, благородно подними голову… Дыши его лёгкими, будь таким же диким… (Егор увидел в прицел, что ноздри оленя дрогнули, и сам непроизвольно дёрнул крыльями носа.) И только… (палец напрягся и маленькими, почти невидимыми движениями стал давить на курок) когда почувствуешь… (Егор взглядом поймал взгляд оленя) что его (твоя) смерть рядом… (зверь тревожно вскинул голову, рванулся…) — стреляй!

Выстрел получился не таким громким, как ожидал Егор. Олень упал и больше не шевелился. Егор некоторое время не шевелился тоже, пропуская оцепенение, холод и мрак через себя — в зверя. «Это он мёртв, не ты», — сказал кто-то внутри.

К туше сбежались все, кто слышал выстрел: «Матёрый… Такого завалить — удача редкая… Кость, ты, что ль, пальнул? Где пуля-то? Вынуть бы…»

Егор подошёл к убитому оленю совсем близко, так что почувствовал тепло ещё не остывшего тела. Он всмотрелся в широко раскрытые глаза: зрачки почти во всю радужку, и только по краю тоненькая ореховая кайма — при жизни глаза его были карими. Сейчас они уже подёрнулись мутной плёнкой, и Егор молча попросил у оленя прощения — ему показалось, что он убил не одного зверя, а целый мир, которого больше не увидят эти ореховые глаза.

— Это я стрелял, — негромко сказал Егор. — В ухо попал. Так что пулю вряд ли достанешь, если только череп расколоть.

Раздался озадаченно-уважительный присвист.

— Ну ты даёшь, пацан… Слышь, Вовк, снайпер, похоже, растёт…

Разговоры снова ожили. Егора хлопали по плечам, толкали в бока, жали руку, и он отвечал что-то подходящее.

Тропа

1. Выбор

— Егорушка, как же я без тебя-то, а?

— Бабуль, ты же не одна, да? Вон Ленка тебе помогать станет… Правда, Лен?

Лена — соседская девчонка. Да теперь уж не девчонка. Девушка. Восемнадцать уже… Одноклассница. Лучшая подружка. Заплаканная вся, но кивает: буду, буду…

— И как ить ты пошёл, кто ж надоумил-то тебя?! И этой… дедывщины не испужался!

— Бабуль, ну какая ещё дедовщина! — Егор отодвинул чашку и тоскливо взглянул на собранный и готовый в дорогу рюкзак у стены. До сбора ещё полтора часа, скорей бы уж: долгие проводы… — Всё у меня будет хорошо, если у тебя здесь всё хорошо будет, да? Да. Ну вот и ладно, — он поднялся, и вместе с ним испуганно вскочили бабуля и Ленка.

— Ведь ещё полтора часа! — Ленкин голос стал тоненьким-тоненьким.

— Знаю. Я пешком хочу пройтись. С городом попрощаюсь.

— Попрощаюсь… Егорушка, ты уж там смотри, берегись, не нарывайся, внучек… — бабушка семенила за ним к двери, и он спиной чувствовал, как она мелко крестит его дрожащей рукой. Он открыл дверь и остановился на пороге.

— Ну, бабуля…

Обнялись. Он прижал к щекам тёплые бабушкины ладони и на мгновение закрыл глаза…

— Всё. Пошёл. Пока, Ленк.

— Подожди! — она выскочила за ним на лестницу и схватила за рукав. — Постой… — прошептала она и отчаянно взглянула снизу вверх. — Ты возвращайся, ладно? Я буду тебя очень-очень ждать!..

— Не надо, Лен. Это всё ерунда. Глядишь, вернусь — ты уже замужем будешь, вот точно тебе говорю, — он быстро чмокнул её в нос и отстранил. Плечи и русая голова опустились, но Егор услышал тихий упрямый шёпот:

— Я всё равно буду ждать.

— Не надо. Просто живи, радуйся. Бабулю береги.

Егор быстро сбежал по лестнице. Дверь старого подъезда заскрипела и знакомо хлопнула у него за спиной.

2. Ферзь

Война и смерть. Родные сёстры. И Егор решил, что где одна сестра, там и другая. Потому он сейчас лежал здесь и смотрел в прицел на людей с автоматами, что-то кидавших в машины. Лежал уже второй день. Ночью был дождь, и теперь становилось холодно: от земли шла сырость и тяжесть. Егор напрягал и распускал мышцы, чтобы не мёрзнуть. Его цель всё не появлялась…

Снайпер из него получился сам собой. После того памятного дня на охоте один из дядь-Володиных приятелей предложил Егору заняться стрельбой, и он согласился. Занимал первые места, оттачивал мастерство, а когда добился совершенства, стал просто палить в белый свет, и через полгода его уже не вспоминали, когда собирали команды на соревнования. Только дядя Лёша (тот самый, что привёл его в районную секцию стрельбы) не поверил.

— Что, в киллеры пойдёшь?

— Да ну, дядь Лёш, — улыбнулся Егор. — Вы ж сами видите, я старался. Наверно, прицел сбился, а может, не судьба мне стать стрелком.

— Ну гляди, дело хозяйское, — нахмурился дядя Лёша. — Попадёшься — пощады не жди.

Дядя Лёша работал в ФСБ.

Прошло два года, Егору исполнилось восемнадцать, и он, золотой медалист, не подав документы ни в один вуз, пошёл в армию, потом — контрактником. Тут он перестал показывать средние результаты стрельбы и попросился на войну. Его вызвали для беседы к начальству. Вместо начальства за столом сидел дядя Лёша, старый знакомый.

— Ну здравствуй, Егор.

— Старший лейтенант Татаринцев по вашему приказанию…

— Да ладно тебе. Вольно. Присаживайся.

Дядя Лёша (как оказалось, генерал-майор) внимательно наблюдал за Егором. И теперь предложил ему охоту. Только не на оленей.

— Будешь убирать, кого скажем.

— Шишек чеченских, что ли?

— Кого скажем. Деньги будут. Капитаном тебя сделаю через полгода, через год ты майор, а дальше — как пойдёт, — дядя Лёша невыразительно посмотрел на старлея Тататринцева, и старлей понял: война идёт не в Чечне. Война идёт в России. И он, Егор, может стать в этой войне одной из пешек. Тех, которыми иногда жертвуют, чтобы выиграть фигуру покрупнее. И которые иногда становятся ферзями.

— Служу России! — козырнул он, и дядя Лёша криво улыбнулся в ответ.

3. Гром над глубиной

Когда Егор оказался на Кавказе, он попал в плен. Из этого плена нельзя было освободить ни деньгами, ни спецоперациями. Горы взяли его и не отпускали ни днём ни ночью. Ему казалось, что автомат ничего не весит, что вкус сгущёнки и перловки одинаков, марш-броски — прогулки. На привалах, когда все без сил падали в сон, Егор падал тоже. И видел во сне горы. Они обступали его сердце. Когда Егор смотрел на эти вершины, его старая ненависть слабела, гасла, исчезала, светлела, становилась маленькой снежинкой на могучих склонах.

В этих ущельях смерть терялась, как тёмный камешек на дне горного потока. Откуда-то из-за подкладки памяти вывалились лермонтовские строки: «…там, где орлам дороги нет, и дремлет гром над глубиною…»

Но убивать — приходилось. Егор помнил лица в прицеле. Иногда ему казалось, что это он умирает там, внизу — на руках братьев, матерей, просто бойцов, своих и чужих, на каменных руках гор… Тогда он слышал скрип битого стекла, и в горле першило от пыли.

Он давно уже работал один, и его имя знали немногие: дядя Лёша да пара офицеров, которые договаривались с начальством. О нём уже рассказывали байки на привалах и уже не помнили его имени, теперь все знали имя снайпера — Ферзь.

Он лежал и ждал цель. Смешно: люди годами идут к своей цели, а нужно только знать эту цель, правильно выбрать место и уметь ждать.

Дома

1. Промах

Всё когда-то бывает в первый раз. Первый промах стоил Ферзю дорого. Выстрел наделал шума, пришлось уходить… Простреленная рука и два сломанных ребра, долгая ночная дорога и пристальные глаза пропасти, смотревшие в самое сердце два почти вечных мгновения…

Потом был день, и Егор шёл сквозь зелень и мины, сжимая в руках… винтовку?.. палку-ружьё?.. Охотник сам становился добычей. Ему показалось, что под ногой скрипнуло стекло. Он не посмотрел вниз, но замер и медленно отвёл винтовкой ветку слева. Тихо. Только тихо.

Человек на склоне, в глубине зелени, сидел спиной к Ферзю, но узнать его было нетрудно. Винтовка сама бесшумно скользнула к плечу. На этот раз он не промахнётся — тут всего-то метров десять… Ферзь — нет — Егор чувствовал след. Свежий, ещё не оставленный след смерти… Он потянул ноздрями воздух — так и есть, пылью пахнет. «Этот след — и мой тоже». Его решимость ослабела. «Теперь я на поводке у той, которую так хотел изловить. Хотел поймать, а попался сам…»

Человек на склоне сидел, подобрав ноги, свесив руки с согнутых колен. О чём-то задумавшись, он не замечал ничего, а Егор вспоминал всех их, свои прежние цели… Такие разные и ставшие одинаковыми после смерти — для неё все одинаковы.

Вдруг человек запел. Эхо быстро и радостно разносило голос по невидимым сейчас вершинам и возвращало привет гор человеку, их сыну… Песня, похоже, была старая, потому что Егор не понимал ничего, хотя слова, казалось, уже где-то слышал. Как можно помнить незнакомую песню на чужом языке? Егор опустил винтовку. И пока длилась песня, смерть умерла где-то между листьями соседних деревьев, а когда песня кончилась, Егор понял, что скрежет битого стекла и запах пыли вряд ли когда-нибудь вернутся…

2. Родные

Он прожил в горах долгую жизнь, стал уважаемым человеком. Он занимался войной и миром, любовью и охотой… Работа, дела, жена, дети — все сыновья...

И горы. Свои горы. Гурген знал, что всегда жил здесь и тут и останется — пусть время идёт своей дорогой.

Однако за эту долгую жизнь он ни разу не вспомнил своё русское имя и ту, на которую охотился в детстве. Он узнал её в самом конце, когда она пришла к нему — без улыбки, немного грустная и молчаливая… И Гурген понял, что ему пора. Пора спешиться с горячего коня жизни, пора идти — с ней. Он пристально взглянул на неё (старший сын, задремавший у его постели, проснулся словно от толчка и с криками выскочил, сзывая домочадцев) и увидел что-то знакомое в чертах её лица. Такие глубокие морщинки, и по ним, как по горным ущельям, бегут быстрые прозрачные слёзы… И тёплые руки (дочь — единственная девочка из восьми детей Гургена — обняла лежащего отца и зарыдала у него на груди)…

— Бабушка? Как я соскучился!

И на лице бабушки сквозь слёзы — светлая улыбка, и так спокойно… Впереди — дорога домой…

3. На месте

Он присмотрелся к танцу двух галактик напротив — должно быть, третий бал вечности уже начался, пока он ходил… Где? Он раздвинул зелёные ветви воспоминаний (их сад совсем разросся и уже сливался с лесом общей памяти: давно пора сделать аллею, сколько можно через брёвна забвения лазать?) — и увидел свой последний поход. Улыбнулся.

Когда он снова вернулся в космос, улыбка всё ещё блуждала в нём. Удобно подложив руки под голову, он стал что-то подпевать скрипке соседней туманности, и, когда звёзды уже обступали его и закрывали от моего взгляда, думал: «Как же хорошо, что иногда можно быть мальчиком и охотником на ту, которой нет здесь места…»


09:42 

Баллады о сыре

подпись, нарушающая правила сайта
Баллада первая, благодарственная



Предисловие

Недавно я ела сыр по имени Маасдам. Прекрасные ощущения, вызванные этим процессом, породили во мне искреннюю благодарность, которую очень захотелось выразить, и получилась

Благодарственная баллада сыру Маасдам

Спасибо тебе, Маасдам, что ты в этот вечер побывал на нашем столе, что вкус твой напомнил давно забытое: дом, тепло, вечера, словно у камина в замке старой Шотландии… Спасибо.

Спасибо тем или тому, кто первым придумал сыр вообще, и тому или тем, кто сделал тебя, Маасдам. А может, просто обнаружил твоё присутствие рядом с собой — совсем близко, нужно только… Дальше следовало бы привести рецепт изготовления тебя, Маасдам, но, поскольку этим волшебным секретом я не владею, напишу очень захотеть ощутить твой чудесный вкус не только в воображении, но и на языке.

Спасибо тем, кто когда-то давным-давно одомашнил коров, догадался, что их можно доить (даже не представляю, как до этого можно додуматься), а потом понял (раньше, похоже, одни гении жили), что из молока можно делать сыр. И тем, кто придумал торговать и обмениваться всякими полезными вещами, ведь иначе мы никогда не узнали бы об очень достойном (однако явно иностранном, а значит, привезённом издалека) сыре со звучным именем Маасдам.

Спасибо тому, кто принёс мне тебя, Маасдам, познакомил и разделил со мной и смотрел на моё удовольствие, и тоже ел тебя, сказочный Маасдам… А ты, по-моему, был рад представить себя во всём блеске, ты был доволен нами, и кухней, и чаем, которым тебя запивали, и зимней темнотой за окном…

Спасибо чьей-то воле (или непредсказуемому стечению обстоятельств), благодаря которой есть мир — с людьми, и коровами, и сыром, и зимними вечерами, и музыкой, и тишиной.


Баллада вторая. Средневековье в наши дни



Предисловие

Потому что и к первой балладе есть предисловие, а я люблю симметрию.


А ещё я люблю сыр, Маасдам например. Наша с ним самая свежая (не хочется говорить «последняя», надеюсь, что это не так) встреча состоялась совсем недавно. Почему-то вспомнилось, что в Средневековье во время пира и после оного обычно пели скальды. В комнате (мы были на кухне, Маасдам — с нами) играла подобающая случаю музыка, и меня понесло…

…Подобно воловьей шкуре

Облака полотном

Затянули небо.

И стал вечер, и стало темно,

И день ушёл, повернушись спиной,

В тень (наверно, за хлебом)…

Это конечно не скальды ни фига. За каким ещё хлебом? В Средневековье небось за головами ходили. Или на головах… Вот скоморохи в Древней Руси на головах ходили, лишь бы князя развеселить. А почему так из кожи вон лезли? Потому что знали: не развеселится князь — и без головы, и без кожи останешься… Вот она, сила. Искусства. Волшебная.

Фея — на подоконнике,

На кухне у феи темно.

За окном —

По небу конники,

Ратники машут рукой

Сквозь серые облака:

«Пока, пока…» — пой.

«Пока не сварилась каша,

Налей-ка мне молока», —

Ей домовой тихо скажет.

Может, однажды

У молока вырастет сырная голова…

Фильм ужасов, причём не из кассовых. Без спецэффектов. Просто и жутко до позыва к рвоте и неуюта в кишках: молоко С ГОЛОВОЙ…

А что тут, собственно, такого, с другой-то стороны? Вон живые бактерии в йогуртах — никому не страшно, все их жрут, и даже «Гринпису» на это наплевать, хотя сто и один раз сказано, что бактерии — живые… И никому их не жалко. Все норовят сожрать, а потом бегут жаловаться друг другу, что кругом одни, мля, тигры саблезубые и собаки злые, так и норовят обворовать-убить-обмануть… А как жрать ни за что бактерии…

Что это я о них? Наверное, потому, что они участвуют в создании сыров. Маасдама, например...


Баллада третья, дополнительная



Предисловие

будет курсивом, чтобы отличить его от двух предыдущих — все предисловия очень любят быть непохожими на других. Почти как люди. Эта баллада —третья, чтобы не оставлять две предыдущие ни с чем.


Вообще, я назвала всё это балладами, потому что был разговор и мне захотелось немного развлечься. О балладах я имею смутное представление, ни одной не прочитала за всю жизнь, ведь читать баллады — по-настоящему — нужно на языке сочинившего их. А ещё лучше — слушать. В замке старой Шотландии. Где нет этой всеобщей оторопи (или как это называется, когда все жутко спешат), мелочей и гадких поступков, а есть горы, и горящий камин, и ветер несёт над землёй что-то холодное и чистое (должно быть, зиму). А в глубине залы — массивный стол, на котором свеча, и острый нож для сыра, и сырная голова, и бутылка вина, и ожидание — уже совсем плотное — значит, скоро кончится, и в комнате появится человек. Он нарежет сыр, разольёт вино — и из огня явится саламандра, и из ветра появится долгожданная зима… Человек улыбнётся им, но всё будет посматривать на дверь, и вино и время будут литься неторопливо, как беседа, и сырная голова будет плавиться от близости хвоста саламандры и блестеть кристалликами льда от близости рук зимы.

Но вот наконец дверь прошуршит что-то знакомое, и на пороге возникнет фея в зелёном плаще с капюшоном, с румянцем на щеках и снегом на плечах. И комната станет простой и уютной, и саламандра юркнет в вино, и зима выйдет за окно, уронив у камина горький аромат можжевельника…

Уважаю, но не приветствую суперволшебство со всемогущими крутыми персонажами — мне кажется, они выросли из нашего мира, как пятилетние дети из ползунков. На мой вкус, вечером у камина в холодную ночь, да ещё в замке старой Шотландии, достаточно обычной феи — чтобы было с кем разделить прекрасный вкус сыра по имени Маасдам.


12:28 

бывает иногда

подпись, нарушающая правила сайта

Твой лик нелеп и безобразен,

Как муха в упряжи коня.

Твой монолог яснее пня.

Так вот какой ты, сдвиг по фазе…

Ты — хрупкий эльф на стройках БАМа,

В тебе — Рембрандт и хохлома,

Борьба сумо, театр драмы…

Сбежим же поскорей с ума!

И станет монитор мой мышкой,

И медным тазом станет плед,

И станет веером паркет,

И сверху — тихо съедет крыша…


23:49 

Голос

подпись, нарушающая правила сайта

— Знаешь, мне снится, что я теряю голос. Он скован скалами, как расщелина… Моя немота — заваленная камнепадом пещера. Мой крик — подземный горный поток в теле горы…

— Не верь снам, — ветер смахнул с ближней вершины снег и помолчал, провожая взглядом алмазную пелерину снежинок. — Они обманчивы. Но даже если ты потеряешь голос, я сумею вылечить тебя, не бойся.

— Как вылечить?

— А вот как. Сначала я пригоню стада туч с востока — пусть будут грозы, пусть дожди наполнят горные потоки. Всё будет греметь и грохотать. Ты будешь слушать. Потом дожди прекратятся, и на горы опустится туман. Станет тихо, все звуки уснут, и никто не догадается, что голос твой пропал. В сером покрывале тумана я отнесу тебя на вершину, до которой не достать ни мечтам, ни снам. Там и днём видны звёзды. Пусть они поют тебе о том, что видели раньше и что видят дальше. Ты будешь слушать. Я дам тебе росы с лепестка самой чистой звезды — и твой голос вернётся к тебе.

— А если нет?

— Не может быть! Хотя да, ты верно говоришь! Ты обретёшь новый голос, гораздо лучше прежнего! Ярче снегов на вершинах, легче перьев орлиных! Всюду им сможешь достать, иметь такой голос — всё равно, что уметь летать! — и ветер сорвался с места с гиканьем и свистом. Он облетел вершину, пронёсся под крылом орла, прокатился на лавине и вернулся на уступ.

— Ты такой неуёмный! Не можешь посидеть спокойно!

— На то я и ветер, — рассмеялся ветер. — Сидеть спокойно — дело эха.

— И ничего не сидеть, я ещё брожу иногда… Когда думаю.

— Думаешь?! — ветер покатился со смеху и с уступа.

— Вот именно, не то что некоторые — ветер в голове…

— Смотри-смотри, там, внизу… во-о-он букашка… — перебил ветер, подтолкнув эхо плечом.

— Это пастух! Сейчас петь будет, неси меня скорее!

И над горами, заполняя ущелья, пробуждая скалы, на крыльях ветра взлетело эхо, поднимая голос человека к синеве.


23:29 

Снег

подпись, нарушающая правила сайта

«Прежде чем влюбиться, научись ходить по снегу, не оставляя следов».
Турецкая поговорка

 

Они сидели на скамейке и болтали. Просто болтали ни о чём — самый важный разговор, когда слова без смысла сливаются в мелодию влюблённости. Перебивая друг друга, вспоминали какие-то песни, книги, цитаты… Вокруг них, как в невесомости, в засыпающем декабрьском дне парил снег. Подходил к концу один из тех редких дней, в котором всё как нужно, в меру мороза и тепла, не жмут ботинки и рядом именно тот человек.

Она вдруг замолчала, проводила взглядом снежинку, пролетавшую мимо, и сказала:

— Про снег — всё врут.

— Что?

— Что это дождь замерзает и прочее.

— Почему ты так думаешь?

— Вообще, все эти научные объяснения есть лишь потому, что люди не могут поверить во что-нибудь попроще.

— Во что, например?

Она задумалась, сложив руки на коленях.

Пропорхнула стайка воробьёв, стряхнув с куста снежную пыль. Мимо пробежали двое малышей; третьего, помладше и понеуклюжей, они везли на санках. Она проводила их глазами и, кажется, на время забыла об окружающем. Он не торопил её — любовался лёгким румянцем, который мороз невидимыми ладошками прижал к её щекам, смотрел на её руки в синих варежках с белыми оленями (вязаные олени, кажется, подрагивали шкурами, когда на их спины падали огромные снежинки человеческого мира)…

— Он вырезает снежинки в свободное время.

Он даже вздрогнул от неожиданности — залюбовался совсем. С трудом вернулся мыслью к реальности.

— Э-э… Кто вырезает снежинки?

— Он.

— Гидрометцентр?..

— Бог!

Он расхохотался.

— За шестьдесят лет не слышал от тебя более сумасбродной вещи!

— И не услышишь больше ни одной, раз так относишься. Серьёзно с ним говоришь, а он… Пошли домой, я замёрзла.

— Ну не обижайся, что ты… Я ведь от удивления засмеялся.

— От удивления, как же! Девятый десяток, а ты всё тот же. Смешно ему… О душе пора подумать…

Они поднялись и двинулись прочь по заснеженной аллее. Метель разгоралась, и двое медленно уходили в этот огонь, не оставляя следов. Снег крыльями вырастал за их спинами.

22:14 

шёлковое ши

подпись, нарушающая правила сайта
Холодный шёлк улыбки чужой
По сердцу волной скользнул.

Камни сгладит нежность воды,
Её стальные шелка.

Время сердцами людей шумит,
Словно галькой морской.

В шёлк мастеров, которых уж нет,
Одевают землю века.

22:33 

моё старьё

подпись, нарушающая правила сайта
Как пассажиры из маршрутки,
Из центра едущей к конечной,
Из жизни исчезают сутки,
Прихлопнув дверью бесконечность.

И по наклонной, по наклонной,
Под шум колёс неторопливый
Водитель едет полусонный
К ночному времени обрыву.

15:43 

Вера

подпись, нарушающая правила сайта
Жила-была девочка Вера. Она умела ремонтировать. Она ремонтировала всё и всегда. В её ручках вещи становились исправными
и послушными. В её группе в детском садике не было ни одной сломанной машинки, ни одного безногого медведя или куклы без глаза.

— Верочка, помоги, тут сломалось, — обращалась к ней мама, пропуская вдоль ресниц насмешливый взгляд мужа.

— Вер, иди-ка помогать, — звал отец, движением плеча отгоняя насмешливый взгляд жены.

Прошёл ещё десяток лет, и старший брат уже не выезжал без Веры на байкерские тусовки.

Одноклассники, а потом и одногруппники несли к ней все «сломаки» (так называла их сама Вера), от ручек до сотовых телефонов.

Вещи словно по волшебству обретали с её помощью вторую жизнь.

Как в школе её знали все, от директора до кота из столовки, так и в университете с ней здоровались все, от уборщицы до ректора, и удивлённому новичку кто-нибудь объяснял:

— Это Верочка-механик.

У неё был тихий голос и бесшумная походка. Она всегда приходила на лекции первой, до начала занятий, и сидела в аудитории, залитой весенним утренним солнцем или наполненной сумрачным ноябрьским рассветом. Иногда заглядывала уборщица:

— А, Верочка! Здравствуй! Опять с утра пораньше?

— Здравствуйте, Надежда Михайловна. Опять, — улыбалась Вера.

Она всегда садилась в самом дальнем (или верхнем — если занимались в «лестнице») конце аудитории. Вера никогда ничего не записывала — у неё была замечательная память. Впрочем, даже если бы память её была самой обычной, писать лекции ей всё равно не пришлось бы — Вера была слепой.

Новых знакомых поначалу вводил в заблуждение её глубокий тёмный взгляд. Общая реакция была такой: шок — попытка
пожалеть — уважение — восхищение (ну или зависть — в тяжёлых случаях).

Сама Вера не чувствовала неудобств от своей слепоты и другим не позволяла: в её присутствии не становилось неудобно, наоборот. Один с филфака (философского то есть факультета) выразил своё ощущение от присутствия Веры так:

— Как в поле вышел.

Она не позволяла провожать себя и ездила на обычном транспорте. Иногда брат встречал её после лекций. Студентам
он казался киношным персонажем — в чёрной коже и заклёпках, на чёрно-серебряном мотоцикле, он как ураган уносил беленькую Веру в неизвестном направлении — до завтра...

 


Так всё и шло до тех пор, пока не случилась трагедия. Коты живут везде. Вот и в университетской библиотеке прижилась одна симпатичная кошка. Глаза на животных в помещении все закрывали, поскольку благодаря Мошке у техперсонала и студентов (и главное у книг) не возникало задушевных разговоров с мышами, а университет приобретал благородный английский акцент.

Мошку находили симпатичной не только люди, и поэтому время от времени у неё случались не менее симпатичные котята, которых разбирал по рукам всё тот же техперсонал и студенты. В последнем поколении котят был выдающийся Гришка, на редкость юркий и чёрненький, с потрясающим чувством юмора котёнок.

Смышлёные и вёрткие суются в такие места, о существовании которых глупенькие не подозревают. Гришка, который был
подозрительно похож на обычного ребёнка, влез в розетку. Его так шибануло током, что он отлетел от розетки почти на метр и потерял сознание. Когда библиотекарь Татьяна Ивановна обнаружила бесчувственного котёнка, её чуть не хватил удар, но всё обошлось.

Однако у Гришки отказали задние лапы. От этого он ничуть не погрустнел и бодренько двигал на своих двоих по библиотеке
и внутреннему университетскому дворику, выдавливая мягкими лапками кровавые слёзы из сердца библиотекарши, которая украдкой плакала и пила корвалол целыми пузырьками. Тоже почему-то украдкой. Ехидные девочки-аспирантки говорили, что неизвестно, что быстрее настигнет Татьяну Ивановну — инфаркт или цирроз (некоторые из них считали и убеждали других, что пьёт она очень даже не
корвалол).

Видимо, Гришка топтался не только по сердцу доброй библиотекарши — мягкая лапка легонько нажала на какую-то кнопочку в Сашкиной голове, и в ней, как принято выражаться, вспыхнула идея. Идеей этой Сашкани с кем не поделился. Просто пришёл однажды утром пораньше, поймал во дворе Гришку и отправился в четыреста одиннадцатую, огромную аудиторию-«лестницу», — здесь читали лекции для всего курса. Вера была на обычном месте — сидела на самом верху, в углу у окна, сложив руки в солнечном луче.

— Привет, Вер!

— Привет. Ой, а кто это у тебя? Котёнок, да?

— Ага, Гришка. Слышала небось?

Сашка сунул Гришку ей в руки. Тот вертелся как мог, мурлыкал и щекотал белыми усами Верины ладони. Вера засмеялась, но вдруг улыбка её остановилась:

— Он…

— Сломан, Вер.

Вера метнула в Сашку свой чёрный невидящий взгляд. Сашка спокойно выдержал его, и даже усмехнулся:

— Вера — и не верит… — и насмешливо прищурился. — Струсила, да?

Вера ссадила котёнка на парту.

— Прости, Саш. Был бы он телефон или хоть мотоцикл, а так… Не могу.

Сашка сверлил взглядом её спокойное лицо.

— Правда не могу.

— Врёшь ты всё. Жалко тебе, что ли? Я ж никому не скажу.

— Сказала уже, — в тихом Верином голосе что-то неслышно громыхнуло, и Сашка опустил плечи.

Он сгрёб весёлого Гришку с парты и вышел из аудитории, грохнув дверью.

 


Сашка давно уже был дома, когда в университетском дворике, уже скрытом от посторонних глаз сентябрьскими сумерками, кое-что случилось.

Вера осторожно шла вдоль стены и вполголоса звала:

— Кс-кс-кс, Гришка, Гришка, иди сюда! Кс-кс-кс!

Мошка недовольно выглянула из подвальной решётки, и во взгляде её прозвучал примерно такой монолог: не выйдет он сегодня, иди отсюда… Ой, Верочка! Гришка, обормот! Иди быстро, смотри, кто к тебе в гости пришёл! Кому говорю, брось ты эту физику!..

Чёрная мордочка показалась из-за решётки, и вот уже Гришка жуёт принесённую в подарок котлету, попутно кроша её на кусочки и вроде бы случайно (чтоб не обидеть угостившую — дарёное ведь не дарят) отодвигаясь, даёт место за ужином сестре и братцу.

Вера терпеливо сидела рядом на корточках, дожидаясь, когда котлета кончится. Наконец Гришка подковылял к ней, чтобы
поблагодарить, и Вера тут же посадила его к себе на колени.

— Ну-ка иди сюда, хороший котик…

Гришка принялся было вертеться, но тут Вера тихонько ткнула его в чёрный нос, и котёнок почуял резкий запах сна, который выскочил перед ним, как Рекс, местный подопытный пёс с кафедры позвоночных, безвредный, но умевший напугать — чтоб неповадно было и чтоб не расслаблялись… чтобы… другие собаки не пойм… Эту мысль Гришка додумать не успел — уснул. Он спал и не чувствовал, как по его телу тихо двигаются Верины пальцы, почти невидимые в сумерках.

— Вот и всё, малыш, — наконец вымолвила Вера. Она осторожно опустила начавшего уже просыпаться Гришку на землю. — Да, и надо тебя чуть-чуть поменять, чтоб разговоров не было…

Она прихватила самый кончик его хвоста и потёрла между пальцами, как трут, когда хотят засучить нитку. Гришка тихо вякнул спросонья, но тут же замурлыкал, как следует тряхнул головой, разгоняя сон, и встал на все четыре. Махнув хвостом, он подпрыгнул от
неожиданности: самый кончик теперь стал ослепительно белым. Его было прекрасно видно в темноте, и Гришка несказанно обрадовался новой игрушке — на такой хвост очень удобно охотиться.

Вера тоже поднялась, попрощалась и отбыла восвояси. А Гришка ещё долго носился в темноте за кончиком собственного хвоста.


23:19 

нехай ку

подпись, нарушающая правила сайта


Дождь опрокинул мир —
Картинки на асфальте.

22:50 

Графомания как кровопускание

подпись, нарушающая правила сайта
Новое слово
В деле записи окружающих знаков.
Слово "меч" означает слово "атака".
Слово "мир" отражает добрую волю.
Слово "дом" — выйти живым из боя.








20:50 

подпись, нарушающая правила сайта
Мне улыбаются звёзды — далёкие чьи-то планеты.
Плачу планетам той же монетой.
Не далёкая и не планета,
Но сияет моя звезда кому-то. Где-то.

13:00 

И Мадару тоже грохнут

подпись, нарушающая правила сайта
Што ж такое-то.

Они горцы, штоле? Должен остаться только один?

Если так, да учитывая, что они бьют всех клёвых, надо ставить на Хинату, похоже.


11:16 

подпись, нарушающая правила сайта

21:03 

Иногда

подпись, нарушающая правила сайта
Хочется, чтобы всегда было так: ранний вечер, луна-собеседник.

22:55 

Кто же это?

подпись, нарушающая правила сайта

Вопрос от Кобаяши-самы:

Красная луна!

Кто владеет ею, дети?

Дайте мне ответ.


10:25 

завтрак

подпись, нарушающая правила сайта
три чашки сладкого кофе и булочка три часа упражнений на вершине ближайшей горы


16:30 

"В деревне Гадюкино дожди"

подпись, нарушающая правила сайта

Дневник kiolo

главная